ИСТОРИЯ ОРДЕНА ТАМПЛИЕРОВ

www.templarhistory.ru

c

София Менаше / Sophia Menache

 Университет Хайфы /  University of Haifa

c

c

Арест рыцарей-тамплиеров во французском королевстве (13 октября 1307 года) и ликвидация ордена на Вьенском соборе (4 мая 1312 года) давно являются предметом как популярного, так и научного интереса[1]. И все же широкое внимание к тамплиерам так и не породило удовлетворительного объяснения беспрецедентному шагу Филиппа Красивого по аресту рыцарей, и решению Папы Клемента V упразднить орден. Существуют самые различные и соперничающие трактовки этих событий. Например, Йошуа Правер представлял тамплиеров жертвами преобладавшей тогда вражды по отношению к военно-монашеским орденам. Так и не найдя подобающей замены своим владениям в Святой Земле, как это удалось госпитальерам и тевтонским рыцарям, тамплиеры были более беззащитны перед атаками со стороны французского короля[2]. Джозеф Стрейер предложил еще две четкие, однако второстепенные причины падения ордена: Филипп одинаково сильно жаждал богатств тамплиеров и верил выдвинутым против них обвинениям в ереси[3]. Отмечая тот факт, что «многочисленная критика и мрачные подозрения запятнали репутацию ордена тамплиеров», Энн Гилмор-Брисон рассмотрела арест как политический акт – утверждение примата светского над духовным, свойственное Филиппу[4]. Малкольм Барбер указал на общий упадок крестоносного духа как на главный фактор в расшатывании функциональной роли ордена, что делало его более уязвимым перед нападками и критикой. Исследователь также отметил нужду Филиппа в звонкой монете, ослабление папства и развитие под королевским контролем института инквизиции как факторы, внесшие свой вклад в подавление ордена[5]. Жан Фавье увидел в роспуске ордена последствия процесса над Папой Бонифацием VIII, который ознаменовал упадок папской теократии, и пример безразличия христианского мира XIV века к судьбе Леванта[6].

Данное исследование призвано вновь рассмотреть вопрос о закате ордена тамплиеров с точки зрения трех дополнительных аспектов, которые до сих пор не получили исчерпывающего объяснения.

1)     Вес и значимость идеологии тамплиеров в глазах их современников, и конкретно, то, что ожидали от ордена, и та степень, в которой он преуспел в выполнении этих ожиданий.

2)     Все возможные взаимосвязи между отношением к тамплиерам, преобладавшим до 1307 года, и обвинениями, которые привели к их аресту и конечной ликвидации ордена.

3)     Арест тамплиеров на фоне внешней и социально-экономической политики Филиппа Красивого.

В своей статье «Орден тамплиеров в социальном аспекте» Малкольм Барбер обращает внимание на тот факт, что «симпатия, прослеживающаяся между интересами тамплиеров и мирского аристократического общества, и наблюдаемая в XII веке, таила скрытую опасность, поскольку, когда общество начало осознавать, что тамплиеры не соответствуют созданному идеалу, его реакция могла быть столь же враждебна, сколь радушным был первоначальный прием ордена»[7]. Эта точка зрения признает поддержку знати ключевой для поддержания статуса ордена. Таким образом, падение тамплиеров могло бы рассматриваться как результат изменения отношения к ним, особенно как результат появления враждебности (или, может быть, разочарования?) части аристократии по отношению к братьям-рыцарям. Во время основания ордена он пользовался значительной поддержкой со стороны средневековой знати[8]. Это кажется очевидным исходя из пожертвований, как земельных, так и денежных, а также желания многих аристократов пополнить ряды тамплиеров в Святой Земле[9]. С другой стороны еще в 1160 году Папа Александр III счел необходимым издать буллу, запрещающую скидывать тамплиеров с лошадей, обращаться с ними грубо и оскорблять их[10]. Существование этого документа предполагает, что с самого начала орден пользовался далеко не всеобщей и бесспорной поддержкой. Таким образом, остается вопрос: в какой степени тамплиеры оправдывали ожидания своих современников? Сюда же можно добавить – насколько сильно сами рыцари идентифицировали себя с образом «нового воинства» из De laude novae militiae св. Бернара, который, начиная с 1130-х годов, стал визитной карточкой ордена в Христианском мире.

Отношение между идеологией тамплиеров и их практикой с одной стороны и ожиданиями их современников с другой может быть прояснено на примере цитаты из хорошо известного труда аббата из Клерво: «Так представляются они кротче агнцев, но в то же время яростней львов. Не знаю, было ли бы уместнее называть их монахами или солдатами, но только, пожалуй, лучше было бы признать их и тем, и другим. Воистину, нет у них недостатка ни в монашеской мягкости, ни в воинской мощи…  Живем мы или умираем, мы - Господни. Что за слава - возвращаться с победою из подобной битвы! Сколь блаженно погибнуть в ней, ставши мучеником! Радуйся, отважный воитель, если ты живешь и побеждаешь во Господе, но паче того гордись и ликуй, если умираешь и ко Господу идешь… Если благословенны те, кто умирает во Господе, то сколь больше - те, кто умирает за Господа![11]

Дифирамбы Бернара не являются исключением. Папа Иннокентий II также не скупился на похвалу верности и великолепия тамплиеров. В своей булле Omne datum optimum (от 29 марта 1139 года) Папа обращается к ним как к «любимым сынам Господним… подлинным Израелитам и воинам, наиболее искусным в святой брани… защитникам Церкви и недругам врагов Христовых»[12].

Литературные и эпические сочинения также демонстрируют значительную поддержку дела тамплиеров. Так, например, орден послужил исторической основой, на которой развился образ рыцарства святого Грааля из цистерцианского цикла Queste[13]. Тамплиерский идеал буквально пронизывает «Парцифаля» Вольфрама вон Эшенбаха, где образ Gralritterschaft (рыцарства Грааля) создан на основе Templeisen[14]. В своем произведении Nouvelle complainte d’foutre-mer Рютбёф особо подчеркивает верность рыцарей Господних[15]; Ги де Провен, менестрель из северной Франции, также высказывается в том духе, что «moult sont prud hommes les Templiers»[16]. В поэме «Зеркало дураков» (Speculum Stultorum) в моменте, когда Брунеллус перечисляет различные религиозные ордена, в первую очередь он вспоминает о тамплиерах[17]. В своем письме к магистру ордена Храма Петр из Клюни заявляет свою бесконечную любовь к ордену и прославляет его за усердную борьбу с сарацинами[18]. Кроме использования идеального образа тамплиеров в литературных и нравоучительных целях[19], мы встречаем положительные отзывы о них довольно часто в мусульманских источниках. Хронист Ибн-Алатир оставил свидетельство, что Саладин и все мусульмане относились к слову тамплиеров с большим почтением, хотя и не доверяли другим христианам. Другой арабский хронист рассказывает с неким оттенком благоговения о том, что из шести сотен тамплиеров, захваченных Бейбарсом и получивших предложение сохранить жизнь в обмен на принятие ислама, лишь один согласился. Остальные сознательно выбрали смерть[20]. То же самое говорят о смелости тамплиеров и христианские проповедники. Стефан де Бурбон немало сообщил о тяжелой жизни братьев-рыцарей в Святой Земле, которым порой не разрешалось пользоваться лошадями из-за всех тех же строгих предписаний, которыми они окружали свою телесную жизнь[21]. Что же касается Жака де Витри, то он защищал тамплиеров от еретических обвинений в том, что они преступили заповеди Христа, подняв меч[22]. Конечно, заявлениями Бернара Клервосского и Папы Иннокентия II можно было бы пренебречь исходя из их пропагандистского характера, поскольку оба они являлись хорошо известными покровителями ордена, однако же знак равенства между тамплиерами и идеалами рыцарства XII века ставят далеко не только они[23]. Такая идеализация приносила ордену как материальную поддержку со стороны аристократии, так и идеологическое одобрение со стороны менестрелей и эпических сказителей Христианского мира. Она также заработала им восхищенный образ в глазах лидеров мусульман, христианских проповедников и хронистов Святой Земли.

И все же попытки Папы Александра III и его последователей обуздать нападки на тамплиеров служат свидетельствами различных проявлений враждебности, с которыми последним приходилось сталкиваться. Критика со стороны некоторых церковных авторов, как, например, Гийом Тирский, намекает на существование противоречивых точек зрения на тамплиеров[24]. Хотя считается, что по отношению к ордену Гийом несколько предвзят, его мнение представляет собой подходящую точку отсчета[25]. Сообщая об основании ордена, он восхваляет его идеи и благочестие первых рыцарей. Однако уже вскоре Гийом обвиняет тамплиеров в желании превзойти по богатству самих королей: Поговаривают, что им принадлежат обширные владения по обеим сторонам моря. Во всем христианском мире нет ни одной области, которая бы не одаривала этих братьев чем-либо из своего достояния, и их богатство уже признается равным королевскому… Долгое время они сохраняли свои благородные помыслы незапятнанными и подходили к своему делу с достаточной мудростью. Но постепенно они стали забывать об умеренности, этой спутнице всех добродетелей… Они покинули патриарха иерусалимского, с соизволения которого и был основан их орден и дарованы первые привилегии, и отказали ему в повиновении, которое их предшественники оказывали ему. Также и церквям господним стали они причинять много беспокойства, поскольку забрали у них причитавшиеся им десятины и лучшие плоды и неправедно вторглись в их владения[26].

Освобождение тамплиеров из-под церковного попечительства и от уплаты церковной десятины[27] действительно очень быстро стало источником возмущения светских властей и различных споров. Богатство ордена или, точнее, колоссальная экономическая власть, связанная с ним, только усиливали положение дел. Иоанн Вюрцбургский, немецкий священник, совершивший путешествие в Святую Землю около 1200 года, рассказывает о обширном имуществе и бесчисленных доходах [тамплиеров] как в этой стране, так и повсюду. Значительная часть этого богатства идет на милостыню бедным во Христе, но она не составляет даже десятой части того, что делают госпитальеры. У ордена наготове также очень много рыцарей для защиты христианской земли; однако их постигла беда, не знаю, правдивы ли слухи или нет, а именно такая, что их честная слава была запятнана упреками в предательстве, которое было со всей ясностью доказано в хорошо известном деле при Дамаске при короле Конраде[28].

Иоанн имеет в виду здесь осаду Дамаска в июле 1148 года. Тамплиеры были заподозрены тогда в подкупе со стороны мусульман с целью убедить Конрада III, немецкого короля, начать осаду. Chronique d'Ernoul et de Bernard le trésorier повторяет обвинение, однако обвиняет в потворстве также и госпитальеров[29]. Гийом Тирский критиковал «алчность…некоторых из нашей знати», хотя и не называл напрямую тамплиеров[30]. Однако предполагаемому предательству последними Крестового похода и Святой Земли отведено в его трудах все же немало места. Рассказывая о захвате Аскалона в 1153 году, Гийом подвергает резкой критике наступательные планы тамплиеров, объясняя их лишь жаждой наживы и грабежа[31]. В 1154 году он даже дошел до того, что обвинил тамплиеров в выдаче Наср-аль-Дина, сына умершего египетского султана, своим врагам в обмен на шестьдесят тысяч золотых флоринов, хотя тот всерьез  подумывал о принятии христианства[32]. Наконец, сообщая о смерти великого магистра ордена Одона де Сент-Омана в 1179 году, Гийом описывает его как «порочного человека, высокомерного и самонадеянного, в чьих ноздрях покоится неистовое бешенство, кто не боится ни Бога, ни уважаемых людей». Неудивительно, что в итоге о нем «не скорбела ни одна душа» [33].

Гийом, однако, пошел дальше и изобразил весь орден как угрозу самому существованию королевства крестоносцев. В 1165-1166 годы он подверг критике сдачу тамплиерами крепости Ширкуху и признал справедливой гневную реакцию короля Амори, предавшего двенадцать тамплиеров смерти[34]. Более того, уже в 1173 году он обвинил в lese maiestatis crimen за то, что они убили Абдаллу, посланника ассасинов. Это злодеяние угрожало обрушить на все королевство «непоправимые беды». Размышления Гийома по этому поводу заслуживают внимания: Известия об этом ужасном поступке привели короля в неописуемый гнев. Почти что взбешенный он собрал баронов и, объявив, что данный поступок равнозначен нанесению раны ему самому, потребовал от них совета, как теперь следует поступить. Все бароны считали, что столь злая выходка не должна остаться безнаказанной. Ведь получалось так, что власть короля обращалась в ничто, а на добрую славу и верность христиан падали пятна незаслуженного бесчестья. Более того, из-за этого злодеяния церковь на востоке теряла свою паству, прирост которой был уже делом решенным и богоугодным[35].

Даже если мы примем во внимание оговорки Фридриха Лундгрена касательно надежности сведений Гийома о тамплиерах, свидетельства хрониста, по крайней мере, доказывают, что критика ордена существовала еще в XII веке, т.е. еще до того, как братья-рыцари занялись ростовщичеством и финансами в больших масштабах[36]. Более того, эта критика ставит под вопрос преданность и верность тамплиеров по отношению к Святой Земле и делу крестоносцев – собственно идеологическому фундаменту ордена. Постоянно увеличивающееся вовлечение тамплиеров в финансовые операции приводило к обвинениям их в алчности, что наносило немалый ущерб имиджу ордена с самого раннего времени его существования. Обвинения в жадности можно найти у Иоанна Солсберийского, а также у Вальтера Мапа[37]. Схожие жалобы повторяет и Жак де Витри: «Вы утверждаете, что не имеете личного имущества, но сообща желаете завладеть всем на свете». Он порицает тамплиеров за то, как они используют богатство, собранное с целью отстаивать интересы церкви[38]. Матвей Парижский, последовательный критик ордена, обвинял его в намеренном продлении войн против сарацин ради сохранения предлога получения денег. Он также повторяет слова императора Фридриха, что тамплиеры развлекают в своих домах султанов и позволяют им совершать свои молитвы[39]. В 1229 году он приписал им измену Фридриху II[40], а двадцать один год спустя, в 1250 году – Людовику Святому[41].

Все эти свидетельства подтверждают факт существования широкого недовольства тамплиерами среди церковных кругов, недовольства, которое подогревалось привилегиями, данными ордену и в действительности посягавшими на власть и ресурсы духовенства[42]. Доля критики обнаруживается также и в папских письмах, хотя папство стояло у истоков и спонсировало все военно-монашеские ордена[43]. Папа Иннокентий III, в целом друг тамплиеров, заявлял, что «плащом религии они прикрывают мирскую выгоду». Он также довольно строго отзывался о злоупотреблении орденами своих обширных привилегий:

Следуя наущениям дьявола, они помечают знаком Распятия любого бродягу… они не задумываются о том, что грех тянет за собой грех, будто длинную веревку, и утверждают, что любой, привлеченный в их братство годовой выплатой в два или три шиллинга, не может быть лишен права быть захороненным по церковному обряду, даже если он был отлучен от церкви[44].

В своей булле De insolentia Templariorum reprimenda (1223 год) Папа Гонорий III заявлял, что английские тамплиеры злоупотребляют своими привилегиями. Он обвинял их в узурпации власти на королевских землях, сопротивлении в выплате традиционных пошлин короне, пренебрежении обычаями королевских поместий и устраивании обременительных судебных тяжб с представителями власти[45]. На этом этапе негативный образ тамплиеров проник также и в представление простого народа. Например, существовали французские пословицы «пить как тамплиер» [46] и «ругаться как тамплиер» [47], а также немецкое слово Tempelhaus со значением «бордель». Рассказывалось, что в Фамагусте тамплиеры утверждали, что ни одна девушка не может считаться женщиной, пока она не переспала с одним из них[48]. В двух поздних романах XIII века тамплиеры изображены весьма любвеобильными[49]. Все это наглядно демонстрирует растущее несоответствие между изначальными ожиданиями, связанными с орденом, и его образом в повседневной жизни XIII в.

Все увеличивающиеся неудачи в Святой Земле породили со временем подозрение, что тамплиеры не показывали должного рвения в деле защиты христианских крепостей в Палестине. Вот как об этом говорится в «Романе о Лисе»:

Et tant vous dis que si les Templiers

Nous avaient aidés, sans être jaloux de nous,

Nous aurions toute la Syrie, Jerusalem et toute l'Egypte[50].    

Хотя и оставаясь скептически настроенным по отношению ко рвению тамплиеров, этот народный источник относится с большим уважением к военным способностям рыцарей ордена. Однако остается неизвестным, обладал ли автор романа подробной информацией об их ресурсах и фактическом участии в деле защиты Святой Земли[51]. Ведь хотя папская курия была хорошо осведомлена о реальной ситуации в государствах крестоносцев, это точное знание всех обстоятельств не привело к улучшению образа тамплиеров. В 1278 году Папа Николай III писал к трем ведущим орденам, приказывая им поддерживать на востоке необходимое количество солдат. Папа грозил как духовными, так и мирскими санкциями в случае неисполнения[52].

На основании всего сказанного можно сделать вывод, что до 1307 года орден тамплиеров не пользовался универсальной или решающей поддержкой. В добавок к предвзятому антагонизму церковных авторов можно заметить растущее недовольство в папской курии, а также враждебность в среде простого народа, отраженную как на теоретическом (сатирические пословицы), так и на практическом (непосредственно физические нападения) уровнях. Далее, уже до 1307 года тамплиеры воспринимались как воплощения таких пороков, как жадность, алчность и вероломство, которые считались их типичными признаками. Эти черты, порицаемые в каждом христианине, были еще более достойны осуждения среди тех, кто принял монашескую клятву. Вместо наиболее возвышенных христианских идеалов, с которыми изначально идентифицировались тамплиеры, к началу XIV века появился их образ, являвшийся полнейшим контрастом идеологии крестоносцев и тем самым угрожавший стабильности Христианского мира. С методологической точки зрения такое положение дел оправдывает перемещение фокуса исследования на время до ареста тамплиеров в 1307 году. Другими словами, вместо концентрации внимания на уничтожении ордена как на изолированном, экстраординарном факте, будет более продуктивным задать вопрос: как орден существовал на протяжении XIII века перед лицом обширной критики и враждебности, с которыми ему приходилось сталкиваться как в Европе, так и на Востоке. Парадоксальным образом можно утверждать, что в конфликте между порочностью и финансовой властью именно финансовая роль тамплиеров в Христианском мире укрепляла их политический статус и давала уверенность в итоговой долговечности. Все увеличивающееся влияние ордена на денежный рынок и, главным образом, значительная поддержка тамплиерами королевской администрации приносили им поддержку со стороны тех монархов, которые получали выгоду от их услуг[53]. Таким образом, несмотря на критику со стороны пап и церкви, а также, возможно, разочарование среди знати, братья-рыцари могли рассчитывать на поддержку западноевропейских королей на протяжении всего XIII века. Однако значительная опора на эту самую поддержку таила в себе одновременно опасности, поскольку орден становился заложником изменчивых национальных интересов, что работало уже против него. Более того, такое положение дел расчистило путь Филиппу Красивому для подавления ордена.

Именно королевские дворы и маркируют ту пограничную черту между ранней критикой по отношению к тамплиерам и обвинениями в ереси, которые в итоге и поставили крест на ордене в 1312 году. Если мы вспомним о том, что основной целью тамплиеров, как и других военно-монашеских орденов, была борьба с иноверцами[54], то обвинение в пренебрежении нуждами Святой Земли могло стать оправданием действий Филиппа Красивого. Падение христианской Акры в 1291 году могло бы стать дополнительным подтверждением подобных упреков, представляющих тамплиеров главными виновниками неудачи христиан в Святой Земле. Однако исследование процесса над орденом показывает, что обвинение отводило мало внимания крестовым походам и предполагаемому предательству тамплиерами дела христиан. В большинстве случаев, включая современные тем событиям хроники, арест тамплиеров оправдывался на основе убежденности в их ереси, что было чистым повторение официальной придворной версии Капетингов.

127 пунктов обвинения, представленные на процессе тамплиеров во Франции, были сокращены до 77 в Англии, но их сущность осталась прежней. Начиная от самых первых королевских инструкций от 22 сентября 1307 года до последнего судебного заседания в 1311 году наиболее серьезные обвинения против тамплиеров могут быть суммированы следующим образом[55]:

1) Новые члены должны были отречься от Христа, Девы Марии и святых во время секретной церемонии.

2) Тамплиеры совершали множество различных святотатственных действий над крестом, распятием и образом Христа.

3) Они целовали друг друга непристойно во все части тела.

4) Они поощряли и практиковали содомию[56].

5) Они практиковали идолопоклонство и служили идолу (Бафомету).

6) Они не верили в церковные таинства (это обвинение было добавлено в 1308 году), а священники ордена не совершали причащение.

7) Великий магистр и другие первые лица ордена отпускали братьям их грехи, несмотря на тот факт, что многие из них были мирянами (это тоже было добавлено в 1308 году).

8) Тамплиеры выискивали прибыль для ордена всеми доступными средствами, законными и нет; заседания капитулов и принятие новых членов происходили ночью в полном секрете, под строгой охраной и только в присутствии братьев-рыцарей; каждый, кто допускал к собраниям постороннего, наказывался тюремным заключением или смертью[57].

Обвинения в ереси, поднятые против тамплиеров в 1307-1308 годах, показывают, что их негативный образ и вызываемая им критика играли лишь второстепенную роль в упразднении ордена. Какой бы ни была их справедливость, упреки тамплиерам повторяют обвинения, направленные против Папы Бонифация VIII лишь пятью годами ранее[58]. Это сходство еще более усиливается, если обратиться к хронике Омери де Пейрака, аббата Муассака, обвинявшего тамплиеров в оскорблении королевского величества и якобы ведущемся заговоре против короля[59]. Все это подчеркивает новый подход и идеологию капетингского двора, строившего свою политику на основе новых посылок, отличавшихся от представлений феодального мира, преобладавших в то время. И все же в начале XIV века концепция «оскорбления королевского величества» еще не пользовалась достаточной поддержкой и не могла быть использована для оправдания действий короля в отношении рыцарей, пользовавшихся церковным иммунитетом. Более того, необдуманное использование этого аргумента могло запятнать королевскую персону, поскольку борьба против Бонифация все еще продолжала бросать на нее тень. Именно эти размышления стояли за использованием обвинения в ереси, которое уже доказало свою эффективность немногим ранее.

Королевские адвокаты не поскупились на афиширование своей версии тамплиерской ереси и тем самым преуспели в завоевании благосклонности общественного мнения. Этот успех хорошо отражен в источниках того времени. Комментируя действия короля, хронисты четырнадцатого столетия связывали арест рыцарей не с совершенным ими  предполагаемым предательством в Святой Земле, а оскорблением, которое они наносили наиболее ценным христианским ценностям. Кажется, что современникам ордена было гораздо легче поверить обвинениям в идолопоклонстве, святотатстве, содомии и секретности[60], чем прежним упрекам в независимом поведении, скупости и алчности. Les Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники), однако, повторяя все главные обвинения против ордена на простонародном языке в форме, пропагандирующейся королевским двором, намекают также и на предательские соглашения тамплиеров с мусульманами[61]. Схожее обвинения высказывал и Гийом Плезиан на встрече с Папой Клементом V в Пуатье (май-июнь 1308 года). Согласно мнению капетингского адвоката, «per defectum ipsorum Terra Sancta diciturper dita etpactiones secretas cum Soldano sepius dicuntur fecisse»[62].

Хотя королевская пропаганда никогда не игнорировала вопрос о тамплиерах и крестовых походах[63], а Гийом Плезиан не забыл напомнить Клементу об измене орденом делу защиты Святой Земли и его секретных договорах с мусульманами, все это было лишь незначительным аспектом обвинительной кампании, которой, тем не менее, удалось оправдать арест. Нежелание обвинения обращать серьезное внимание на крестоносные дела заставляет предположить, что королевское окружение могло не верить в эффективность такого рода критики для достижения поставленной цели, тогда как упреки в ереси, содомии и богохульстве были бы способны с гораздо большим успехом оказать воздействие на мнение широких масс. В самом деле, среди всего многообразия хроник того времени практически нельзя найти сочувственных судьбе тамплиеров пассажей[64]. В то время как насчет мотивов ареста и в отношении «разделения труда» между rex et sacerdos (королем и священниками) мнения расходились, высказывания в защиту ордена были исключением и появились слишком поздно, уже после ликвидации ордена на Вьенском соборе[65]. Таким образом, источники XIV века заставляют предположить, что орден тамплиеров мог считаться «падшим идеалом». Так у Герво дю Буса сказано:

Le templier que je [l'église] tant amoie

Et que tant honorés avoie,

M'ont fait despit et vilanie[66].

И все же явное несоответствие между ранним образом тамплиеров и обвинениями в ереси, приведшими к их аресту, сводит к минимуму роль «общественного мнения» как реальной силы во всем деле. Процесс явился результатом работы Филиппа Красивого и его адвокатов[67], единственных инициаторов и исполнителей упразднения ордена. Следует отметить, что к началу четырнадцатого столетия, когда тамплиеры растеряли свой крестоносный образ и превратились в объект порицания, Филипп использовал против них не преобладавшую критику их поступков, а заново составленные обвинения в ереси. Такая непоследовательность ставит вопрос о реальном весе упреков в предательстве Святой Земли и крестоносцев, приписываемых тамплиерам. С другой стороны, схожесть с процессом над Бонифацием, всего пятью годами ранее, также не повышала шансы еретического обвинения.

Весьма сомнительно, чтобы тамплиеры выглядели «падшим идеалом» с точки зрения Rex Christianissimus («наихристианнейшего короля»)[68]. Даже не затрагивая специально вопрос о крестоносных инициативах и рвении короля Франции[69], можно подумать, что отношение Филиппа к тамплиерам может быть понято в свете его внутригосударственной политики. Ранее считалось, что Филипп Красивый действовал исходя из своего стремления к единовластию. Говоря словами Робера Фотье, Филипп был «un dévot de la religion monarchique... un fanatique du dogme de l’autorité suprême des rois de France»[70]. Признавая вероятность того, что сам король вряд ли мог прочесть или понять теории своих юристов о единовластии, профессор Стрейер все же подчеркивает наличие у Филиппа Красивого уверенности в святости французской монархии, не допускавшей мысли о сосуществовании с независимыми или полунезависимыми элементами: «Конечно, всегда было место для локальных и подчиненных королю предводителей, однако, в конечном счете, каждый должен был признать верховенство короля. Филипп был готов напасть на любого, осмелившегося оспорить это верховенство – на Папу, епископов, феодальных магнатов или коммуны»[71].

Вопрос о том, действительно ли тамплиеры были способны угрожать королевской власти, и если да, то соответствовала ли такая политика их интересам, не столь важен. С точки зрения Филиппа Красивого орден являлся угрозой уже просто потому, что он являлся неотъемлемой частью того феодального порядка, который король со сторонниками пытались расшатать. Однако исследование взаимоотношений между тамплиерами и представителями династии Капетингов приводит к выводу о недвусмысленной кооперации. Леопольд Делисле доказал, что орден оказывал полезные услуги французским королям начиная с правления Филиппа Августа и до самого ареста[72]. И все же между 1292 и 1295 годами тамплиеры потеряли свои доминирующие позиции в королевской финансовой администрации, а казна была переправлена в Лувр. Тем не менее, Филипп продолжал прибегать к услугам ордена в отдельных финансовых вопросах: еще 6 ноября 1306 года он поручил тамплиерам выплату жалования солдатам, служившим во Фландрии[73]. Хорошие отношения между орденом и королем были, кроме того, подтверждены Гуго де Пейро, визитатором ордена во Франции, поддержавшим Филиппа Красивого против Папы Бонифация VIII в июне 1303 года[74]. Ответный шаг по отношению к ордену был сделан год спустя, когда Филипп признал все владения тамплиеров во Франции их собственностью (июнь 1304 года)[75]. Более того, казначей ордена был арестован в тот момент, когда он как раз проводил ревизию доходов нормандских владений[76].

Таким образом, политика Филиппа до 1307 года не обнаруживала какой-либо враждебности по отношению к тамплиерам. Не было у короля также никакой причины критиковать их управление казначейством. В этих обстоятельствах представляется необходимым понять, какие же факторы стояли за сменой королевской милости на гнев. Следует заметить, что французский королевский двор находился в то время в процессе рационализации правительственных функций. Это привело в свою очередь к проявлению так называемой «национальной» политики, которая сводила участие в управлении иностранцев до минимума. К тому же с финансово-административной точки зрения арест тамплиеров совпал с гонениями на итальянцев и ломбардцев (подвергались вымогательствам в 1291-92, 1303-04, 1306, 1309-10 годах, и возможно еще дважды до окончания правления Филиппа[77]), а также с изгнанием евреев (1306 год)[78]. Другими словами, первое десятилетие XIV века характеризовалось стремлением убрать «чуждые» элементы с ключевых постов в королевской администрации. Арест тамплиеров, таким образом, соответствует цели Филиппа обрести контроль над финансами по всей стране. Эта тенденция приравнивает к единой категории «чужаков» евреев, ломбардцев и тамплиеров, которые все являлись основными элементами в системе королевских финансов. Хотя такое соотнесение евреев и христиан кажется противоречивым на идеологическом уровне, оно было хорошо знакомо современникам. В 1314 году Жоффруа де Пари заявлял от лица знати, недовольной новыми налогами:

Rois, encores as tu eu

(Au mains l'ont ta gent receu)

Des Templiers et l'argent el l’or,

Qui doit estre en ton tresor;

Des Juis et des usuriers,

Et des Lombards les granz deniers[79].

 Итальянцы, евреи и, в меньшей степени, тамплиеры были заманчивыми целями во время финансового кризиса[80]. Для короля было безопаснее атаковать иностранцев или членов интернационального ордена, чем облагать налогами французов. Возможно, это также выглядело предпочтительнее с моральной точки зрения. Филипп хотел быть «конституционально правильным» королем[81], а введение новых налогов кроме как во время крайней необходимости все еще рассматривалось как неподобающее для правителя поведение[82]. Кроме того, евреи и ломбардцы не имели ни поддержки внутри Франции, ни могущественного зарубежного покровителя. Их можно было с легкостью обвинить в ростовщичестве или мошенничестве по отношению к короне. Однако этих обвинений было недостаточно для санкционирования атаки на военно-монашеский орден, пользовавшийся церковным иммунитетом и специальной защитой Папы Римского. Тамплиеры были не евреями, они были крестоносцами, которые вот уже почти два столетия жертвовали своими ресурсами и жизнями ради войны с иноверцами. Многие рыцари, особенно первые лица ордена, также являлись не иностранцами, а французами и жили во Франции. Именно эта необычная ситуация стояла за использованием обвинений в ереси против тамплиеров. Только с их помощью можно было справиться с привилегированным положением ордена и развязать руки королю для действия. В свою очередь обвинения в скупости, алчности и мошенничестве, обычно использовавшиеся против евреев и ломбардцев[83], вряд ли смогли бы оправдать легитимность нападок на тамплиеров.

Хотя король решил проблему на идеологическом уровне, ему еще предстояло столкнуться с трудностями практического плана: арест тамплиеров, произошедший лишь год спустя после всеобщего изгнания евреев и одновременно с освобождением королевской администрации от услуг ломбардцев, поднял вопрос о том, кто будет выполнять их роль. Погоня за единовластием, сколь бы важной она не была, не могла обеспечить короля всем необходимым. Здесь встает новый вопрос, имели ли в этой борьбе за единовластие король и его юристы достаточную поддержку, на которую можно было бы опереться? Оправдать притеснения евреев и ломбардцев не составляло для них большого труда. Эти группы были непопулярны, и, по крайней мере в случае с евреями, их поведение в связи с финансовыми операциями зачастую провоцировало обвинения в ритуальных убийствах и святотатственных действиях[84]. Тем не менее, евреи, ломбардцы и тамплиеры играли ключевую роль на финансовом рынке. Размышления Жоффруа де Пари обнаруживают следы экономического кризиса и социальных беспорядков, последовавших за изгнанием евреев всего за год до ареста тамплиеров:

Le reaume en torne en l'empire:

Dont li crestien ont le pire…

Mes si li Juif demouré

Fussent ou reaume de France,

Crestien mainte grant aidance

Eussent en quoi il n 'ont pas…

Car por po trouvoit on argent.

Or n'en treuve l'en nule gent

Qui veille l'un l'autre prester:

Si convient chascun endeter[85]. 

 Последствия кризиса не были, однако, одинаковыми для всех, различные социально-политические группы были затронуты ими в разной степени. В то время как некоторые из них оказались на пороге бедности из-за недостатка в кредитах и роста налогов, другие наоборот извлекли из неожиданного поворота событий прибыль, поскольку оказались освобождены от ненавистной конкуренции со стороны евреев в сфере коммерции и финансов. Важным является вопрос о том, был ли королевский двор готов справиться с неизбежными следствиями своей же политики, которая привела к крушению основных элементов финансовой структуры королевства. Исчезновение регулярных договоренностей между короной и профессиональными коммерсантами в конечном итоге привело к появлению новой практики, когда ведущим финансовым чиновникам вменялся в обязанность поиск новых ресурсов для короля. Действительно, одной из главных причин ареста тамплиеров было именно стремление породить новую динамику в финансовой сфере, оказывая покровительство новой разновидности королевских слуг – профессионалам, зависящим от короля и способным удовлетворить его денежные нужды. Ангерран де Мариньи, чье влияние сильно возросло после 1305 года, был особенно компетентен в вопросах коммерции[86]. Были и другие способные коммерсанты, как, например, семейство Гейте из Клермона в Оверни[87], или Раймон Изальге, ведущий тулузский ростовщик, управлявший конфискованным у евреев Лангедока имуществом и ссужавший деньги двору[88]. Таким образом, ссуды королевских чиновников, происходивших порой из городских слоев, стали важным альтернативным денежным источником для короля. Это изменение было особенно релевантным для получателей baillages и sénéchaussées, которые часто совмещали правительственную службу с частной торговлей или ростовщичеством – они могли использовать свои деловые связи для добычи денег для короны. Данная альтернатива была весьма существенной, поскольку в руках у буржуазии находилась значительная часть городских богатств. Однако за денежными истоками действий короля последовали немалые изменения как на политическом, так и на социальном уровнях.

Желанием большей части ранней буржуазии было повысить свой социальный статус, а служба королю описанным выше или схожим образом представляла собой заманчивую возможность осуществить задуманное[89]. Горожане могли снабдить двор Филиппа Красивого и деньгами, и людьми, которые требовались для проведения централизации. Управление доходами с Шампани, долгое время находившееся в руках итальянцев, было передано в 1305 году французским чиновникам, сохранявшим его до конца правления короля[90]. Из 89 итальянцев, находившихся в распоряжении Филиппа в 1285 году, только шестнадцать сохранили свои посты при дворе после 1305 года – среди них Бише и Муше, умершие в 1307 году, и полностью офранцуженный Бетин Косинель[91]. Тем самым с перспективы всей продуманной королевской политики арест тамплиеров открывается теперь в новом свете. Он более не выглядит как беспрецедентный и спонтанный акт короля, находящегося в затруднительном положении. Напротив, он занимает место в долгом процессе привлечения Филиппом Красивым к управлению королевскими финансами tiers état (третьего сословия), после того, как оно доказало свою преданность короне в Генеральных Штатах. Арест тамплиеров, таким образом, подобно изгнанию евреев и ломбардцев способствовал укреплению союза короля и буржуазии. Все растущая опора на городские слои может быть лучше понята в свете социально-экономических и политических процессов того времени, т.е. постепенной эволюции от феодальных порядков, когда «чужеземцы» традиционно занимались финансовыми вопросами, до обращения к услугам местных сил. Начиная с 1307 года горожане[92] и, в частности, королевские чиновники могли проложить себе дорогу ко двору, т.е. социальному престижу и экономической выгоде, не встречая серьезной конкуренции[93].

Суммирую все вышесказанное: арест тамплиеров во французском королевстве являлся частью политического процесса, при котором король стал выдвигать горожан на ключевые позиции в административной и финансовой сферах. Хотя существовавшая в то время критика ордена облегчила проведение обвинительной кампании, она не являлась определяющей в выборе времени ареста. Более того, дело тамплиеров было основано на новых обвинениях, уже доказавших свою эффективность в борьбе с Папой Бонифацием VIII. В этом контексте высказывание короля Хайме II приобретает особую важность. Высказывая свои замечания по поводу передачи имущества тамплиеров ордену госпитальеров, король Арагона утверждает:

Tanta esset potestas, quod inde generari posset maximum periculum regi predicto, gentibus et terris suis, eo quia, si hospitalarii vel eorum magister nouent observare fidelitatem ipsi regi, quod ahsit, esset in eorum manu inducere in terram dicti regis quamcumque aliam potestatem vellent, nec posset eis inbiberi propter magnam opportunitatem, quam inde haherent, consideratis dictis castris et eorum fortitudinibus, que tenerent injrontariis et aliispartibus regnorum dicti regis[94].          

Конечно, можно заявить, что когда Хайме II увидел, что упразднение ордена было неминуемым, он решил удостовериться в получении своей доли добычи. Кроме того, Франция не жила под угрозой мусульманского вторжения, подобно Арагону. И все же правление Филиппа Красивого было неспокойным периодом в истории королевства, для которого были характерны социально-экономическая напряженность и политическая нестабильность. И точно такой же угрозой, как госпитальеры объектом сетований Хайме II, могли являться и тамплиеры. Они могли быть христианами, крестоносцами и французами, но одновременно с этим они были могущественны и неподвластны королевскому контролю. Как кажется, это и явилось главной причиной, почему Филипп Красивый, после того, как он нашел подходящую с финансовой и административной точек зрения и более зависящую от королевской власти замену, обвинил тамплиеров в ереси, не успакоившись, пока Папа Клемент V не объявил о конечной ликвидации ордена на Вьенском соборе. В этом отношении сильная вера тамплиеров, начиная с XIII века, в королевское покровительство имела ужасные последствия, поскольку позволяла королям, в данном случае Филиппу Красивому, почти полностью контролировать орден. Можно, конечно, усомниться, действительно ли в глазах «наихристианнейшего» короля «столь большая власть могла быть чрезвычайно опасна». Однако кажется более вероятным, что именно столь сильная королевская власть могла, и на самом деле была «чрезвычайно опасна», но уже для самих тамплиеров.

с 

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО ГЛЕБА КАЗАКОВА; © WWW.TEMPLARHISTORY.RU

с

ПЕРЕВОД И ПУБЛИКАЦИЯ ОСУЩЕСТВЛЕНЫ С ПЕРСОНАЛЬНОГО РАЗРЕШЕНИЯ АВТОРА – ПРОФЕССОРА СОФИИ МЕНАШЕ

с

с 

П Р И М Е Ч А Н И Я