ИСТОРИЯ ОРДЕНА ТАМПЛИЕРОВ

www.templarhistory.ru

ТАМПЛИЕРЫ И ТУРИНСКАЯ ПЛАЩАНИЦА

c

Малкольм Барбер / Malcolm Barber

c

University of Reading

c

c

Исчезновение реликвии, известной, как Туринская Плащаница, между 1204 годом, когда крестоносцы захватили и разграбили Константинополь, и апрелем 1389 года, когда она была выставлена на всеобщее обозрение Жоффруа де Шарне, стало предметом последних исследований Йена Уислона, результаты которых были опубликованы им в книге «Туринская Плащаница» в 1978 году (исправленное издание в 1979). Даже если соглашаться с тем, что Плащаница, продемонстрированная семейством Шарне, действительно являлась той самой Плащаницой, которой располагаем сегодня мы, все равно следует объяснить, каким образом она оказалась у Шарне, и найти причины, по которым семья со всей очевидностью не хотела проливать свет на этот секрет. Если также признать, что как современный научный анализ Плащаницы, так и исторические исследования сходятся во мнении, что Плащаница намного старше XIV века, и таким образом подрывают позиции средневековых критиков (особенно таких, как Пьер д’Арси, епископ Труа) что Плащаница была на самом деле подделкой, становится очевидно, что поведению семейства Шарне следует искать иные объяснения. Мистер Уислон в главах 19 и 20 своей книги заявляет, что сперва реликвия оказалась во владении у Ордена тамплиеров, а затем, во время или же после суда над ним и разгрома в промежутке между 1307 и 1314 годами попала к семье Шарне, возможно через Жоффруа де Шарне, прецептора Ордена тамплиеров в Нормандии, который был сожжен на костре как закоренелый еретик в марте 1314 года. Мистер Уислон утверждает, что молчание семейства Шарне о местоположении Плащаницы было вызвано с одной стороны желанием «исключить всякую ассоциацию семьи с поверженным Орденом», а с другой – тем, что правящий тогда в Авиньоне Папа Римский Клемент VII, с которым Шарне были родственно связаны через женитьбу, опасался, что если  «народная любовь к прославленному своей невинностью ордену тамплиеров» вновь вспыхнет, то авторитет Папы «обратится в ничто»[1].

Мистер Уилсон основывает свою теорию на четырех основных гипотезах: 1) что Плащаница после 1204 года была увезена на запад и «была скрыта» во владениях  тамплиеров, которые, будучи богатым, процветающим и достаточно секретным орденом, могли противостоять искушению использовать реликвию для добывания денег; 2) что во время процесса над тамплиерами Плащаница не была найдена, поскольку вследствие «упорного сопротивления», оказанного рыцарями ордена во время арестов, она была секретно увезена и впоследствии попала к семейству Шарне из-за его родственной связи с прецептором тамплиеров в Нормандии; 3) что идолы в виде людских голов, в поклонении которым на собраниях лож и встречах обвинялись тамплиеры, на самом деле являлись Плащаницей и ее копиями, которые составляли ядро секретного культа, проповедовавшегося в Ордене; и, наконец, 4) что семейство Шарне не желало раскрывать истинное происхождения Плащаницы, даже несмотря на выдвигавшиеся против него обвинения в мошенничестве. Данное исследование призвано проверить обоснованность этих четырех гипотез.

Очевидно, что нет никакого основания поддерживать первый пункт независимо от второго и третьего. В произведении Роберта де Клари есть короткое упоминание о Плащанице: «И среди этих прочих чудес был там еще один монастырь, который назывался именем святой девы Марии Влахернской; в этом монастыре был саван (sydoine), которым был обернут наш господь; этот саван приоткрывали каждую пятницу, так что можно было хорошо видеть лик нашего господа, и никто — ни грек, ни француз — никогда не узнал, что сталось с этим саваном, когда город был взят» (Перевод М. А. Заборова). Переводчик Роберта де Клари, Э. Г. МакНил, высказывает предположение, что автор путает здесь sudarium (легкая ткань или платок, на котором св. Вероника получила нерукотворный образ Христа) и sindon (Плащаницу), и что он неверно указывает их местонахождение в Константинополе как монастырь во Влахернском дворце, вместо церкви Богородицы в Большом дворце. Эти ошибки предполагают, что Роберт записывал скорее с чьих-то слов, а не исходя из собственных наблюдений[2]. Однако будь его описание верно или нет, он, очевидно, не имел никакого представления, что стало с реликвией после разграбления города. Все основные латинские источники не упоминают об участии тамплиеров в осаде, поэтому даже если Плащаница и попала в их собственность, то скорее всего через третьи руки[3]. Уилсон не указывает, ни кто мог сыграть роль посредника, ни почему впоследствии об этом так и не всплыло никаких известий, хотя, как он сам замечает, реликвии, вывезенные из Константинополя, были открыто выставлены на обозрение после доставки в страны Западной Европы[4].

Текст цистерцианского монаха Гунтера Пэрисского представляет собой пример того, как относились к похищению реликвий современники. В 1207-1208 годах он представил в своем труде разграбление Константинополя как триумф своего аббата Мартина, вывезшего из города в свое аббатство в Пэрисе несколько святынь. И хотя подобное действие не осталось без критики на Западе, Гунтер оправдывает его тем, что такова Божья воля, поскольку нечестивые греки не заслужили чести иметь столь ценные реликвии[5]. Аббат Мартин не был вероотступником или жаждущим наживы авантюристом. Когда он узнал о плане венецианцев использовать армию крестоносцев для штурма христианского города Задар на побережье Далмации в 1202 году, он ужаснулся и тщетно просил папского легата в стане крестоносцев в Венеции освободить его от крестоносной клятвы[6]. И все же он гордился теми реликвиями, которые смог собрать. Единственное доказательство, что тамплиеры, известный и уважаемый орден, поступая вопреки общественной критике, повели бы себя иначе, раздобудь они подобные святыни, кроется в ряде судебных документов, чья ценность в данном контексте будет рассмотрена чуть ниже.

Тем не менее, даже если согласиться, что Плащаница действительно попала к тамплиерам, остается необходимым ответить на вопрос, почему ее решили утаить. Нет сомнений, что тамплиеры зачастую, хотя и не без исключений, предпочитали секретность в церемониях принятия новых членов и заседаний капитула[7]. Ранее, в Святой Земле, такая таинственность имела свои веские основания, поскольку было бы бессмысленным позволить информации свободно утекать к врагу. Вполне вероятно, что подобная практика путем имитации была усвоена и в западных прецепториях, возможно она также имела смысл для подготовки новобранцев перед отправкой в Святую Землю. Кроме того, тамплиеры проводили заседания капитула по ночам, и их обвинители многое из этого извлекли, поскольку то, что еретики проводили свои оргии под покровом темноты, было весьма популярным в те времена клише. И тем не менее, далеко идущих выводов из предполагаемых ночных собраний делать не стоит, ведь, кроме всего прочего, это была и распространенная монашеская практика соблюдать канонические молитвенные часы, что естественно приводило к ночному бдению в часовнях. Более того, из этого не вытекает, что тамплиеры соблюдали секретность во всех своих действиях, или что они бы пренебрегли возможностью заработать деньги ради защиты Святой Земли. Папские привилегии гарантировали им исключительные права на достижение подобных целей. Булла от января 1144 года Milites Templi, которая многократно подтверждалась впоследствии, обращалась к «братьям Храма, которые были избраны с целью собирания пожертвований». Эта функция тамплиеров была настолько важна в глазах современников, что когда подобные братья входили в город, замок или деревню, один раз в год с этих населенных пунктов мог сниматься интердикт «в честь Ордена Храма и почтения к его рыцарям» и разрешались церковные службы[8].

С

Так же как и для аббата Мартина, реликвии могли быть одновременно объектами гордости и власти и средствами для привлечения к Ордену преданных сторонников, а значит и даров. Христиане в Святой Земле, включая тамплиеров, следовали за Крестом Господним на битву с величайшим рвением[9]. Поэтому для христианского ордена рыцарей-монахов сокрытие столь могущественной реликвии, как Плащаница, представляло бы собой поведение, по меньшей мере, непоследовательное. Однако против обвинения в непоследовательности можно привести одно интересное свидетельство о той важности, которую тамплиеры придавали своим реликвиям. Это отрывок из показаний Антонио Сиччи ди Верчелли, итальянского нотариуса, который работал на Орден на протяжении сорока лет, и который в марте 1311 года предстал перед папской комиссией, расследующей вину Ордена. Инквизиторские расследования стоит всегда рассматривать, помня о природе выдвигаемых обвинений и методах давления, оказываемых, чтобы добиться признания, однако из этого не следует, что сведениями о повседневной жизни, присутствующими в рассказе обвиняемого, следует пренебрегать. Антонио Сиччи описывает роль реликвий следующим образом:

Много раз я видел один крест, который эти братья держали в своей сокровищнице. На первый взгляд он казался сущей безделушкой, и о нем говорили, что он из бадьи или корыта, в котором мылся Христос. И несколько раз мне доводилось наблюдать, как, когда разражалась ужасная жара или засуха, жители Акры просили братьев Храма, чтобы этот крест пронесла по городу процессия духовенства. И я видел, что всякий раз, когда патриарх Иерусалимский возглавлял подобную процессию, рядом с ним шел один из рыцарей Ордена и нес крест с подобающей верой и почтением. И как только процессия выступала, по милости Божьей начинала с неба литься вода и увлажняла землю, и усмиряла зной. Также, я видел много больных людей, мужчин и женщин, терзаемых злым духом, приносимых к церкви дома Ордена храма в Акре. Когда же перед ними капелланы и священники выносили этот крест и читали молитвы, то больные отвечали им на простом языке и на латыни, обращаясь к некоторым капелланам и священникам: «Как можешь ты, всего лишь сын человеческий, говорить?», и добавляли иногда: «Ты грешил и совершал преступления». А завидев крест, начинали кричать: «Крест! Крест! Не можем мы здесь больше оставаться, но должны уйти». И это злой дух говорил в них, так что повсюду больные люди, казавшиеся будто уже трупами, валялись со вспенившимися ртами, освобождаясь от вселившихся в них духов[10].

Реликвия, способная вызвать дождь во время засухи и изгнать злых духов из больных, была, несомненно, также способна пополнить казну тамплиеров пожертвованиями благодарного населения. Действия, описанные Антонио Сиччи, были в порядке вещей для того времени. Должно было бы иметься строгое доказательство того, почему тамплиеры стали бы вести себя иначе по отношению к Плащанице.

Второй пункт построений Уилсона основан на заключении, извлеченном из ошибки и подкрепленным предположением. Большинство тамплиеров было застигнуто арестами врасплох ранним утром 13 октября 1307 года. Не более чем двум дюжинам, удалось ускользнуть[11]. Уилсон соглашается, что аресты произошли внезапно, но тем не менее постулирует тезис о серьезном сопротивлении, так что Плащаницу успели скрыть. Однако, французские хронисты того времени не упоминают о сопротивлении. Для Жана де Сен-Виктора это было «крайне необычайное событие, неслыханное с древних времен», когда все тамплиеры по всей Франции были неожиданно (ex improviso) схвачены в один день. Бернар Ги называет это «изумительным делом» и добавляет, что тамплиеры были арестованы «очень неожиданно» (inopinate sane). Амальрик Огер описывает, как королевские служащие, открыв запечатанные приказы, вооружились и ночью захватили всех тамплиеров, каких смогли найти, чему «весь мир изумился»[12]. Более того, хотя во время судебного процесса некоторые рыцари Ордена указывали на смерти и ранения, вызванные пытками, они не сказали ничего о потерях, понесенных непосредственно во время арестов[13]. На деле же, судебные показания и описи имущества тамплиеров показывают, что многие из рыцарей не были в физическом состоянии оказать «упорное сопротивление» и не были серьезно вооружены[14].

Если, однако, принять гипотезу, что тамплиеры хранили Плащаницу в парижском отделении Ордена, то предпосылки для сопротивления могли иметь место, поскольку само здание представляло собой крепость, достаточно крепкую, чтобы сдержать толпу в 1306 году, когда парижане восстали против короля, спрятавшегося там[15]. И все же о сопротивлении и здесь нет упоминаний. Жак де Моле, Великий Магистр, как кажется, чувствовал себя в относительной безопасности от произвольного ареста, поскольку он убедил Папу начать расследование насчет слухов вокруг Ордена, что, как надеялись, должно было удовлетворить короля[16].  За день до арестов, 12 октября, Моле участвовал в траурной церемонии похорон Катерины, жены брата короля[17]. Будучи столь удаленными во времени от событий тех дней, мы сегодня склоны недооценивать широту шагов, предпринятых королем по инициированию ареста тамплиеров. До его осуществления должно было потребоваться немалое количество улик, чтобы убедить современников в том, что король готов зайти так далеко, особенно учитывая незавершенность на тот момент расследования папской комиссии. Если у тамплиеров действительно была бы Плащаница и ее копии, то у них почти наверняка нашлось бы время на то, чтобы спрятать их в момент ареста, однако в таком случае остается неясным, почему рыцари Ордена, якобы знавшие о готовящейся акции, не приняли никаких других мер предосторожности. Единственным же, что произошло, было бегство нескольких разрозненных тамплиеров, которых могли предупредить друзья из числа местных королевских чиновников, или которые просто спаслись, воспользовавшись неразберихой. Наоборот, тамплиеры в Арагоне, уже знавшие о готовящемся, поскольку они могли наблюдать то, что произошло во Франции, укрепили замки, обменяли товары на деньги, которые было легче спрятать, и, как подозревалось, наняли корабль для бегства[18].

Конечно, вполне возможно, что Плащаница хранилась не в Парижском Храме, и даже не во Франции, поскольку была столь важна для тамплиеров, что они держали ее в секрете почти на протяжении столетия и использовали в качестве центрального артефакта для своего культа. Наверняка подобная реликвия хранилась бы в одной из штаб-квартир Ордена, где могла быть наиболее эффективна в войне против ислама. Такие штаб-квартиры находились на Кипре и не были переведены во Францию, как полагает Уилсон[19], поскольку Моле, с упорством добивающийся оживления интереса к крестоносному движению после падения Акры в 1291 году, приехал во Францию лишь по просьбе Клемента V с короткосрочной миссией обсудить проекты будущих походов[20]. Кажется невероятным, чтобы он привез Плащаницу с собой. Это бы, безусловно, объяснило ее отсутствие среди описей имущества тамплиеров, но вряд ли бы подкрепило тезис о том, что Плащаница впоследствии оказалась передана семейству Шарне, или утверждение Уилсона, что разные тамплиеры видели Плащаницу во время совещания капитул в Париже[21].

Это приводит Уилсона к предположению, что Жоффруа де Шарне, прецептор тамплиеров Нормандии, принадлежал к тому же семейству, что и  Жоффруа де Шарне (старший) из Лири, убитый в битве при Пуатье в 1356 году, чьим сыном являлся Жоффруа де Шарне (младший), предъявивший Плащаницу в 1389 году[22]. Согласно Уилсону, в подтверждение такой родственной связи пока не найдено никаких генеалогических доказательств, а значит, аргументация исследователя оказывается основанной на простом совпадении имен. Географические связи также не выглядят убедительными, поскольку Уилсон заявляет, что прецептор Нормандии происходил из Анжу, «провинции, лежащей от Шампани [где собственно находится Лири] всего лишь по другую сторону Парижа». Подобное заявление в действительности мало отличается от того, как если сказать, что Сомерсет находится от Эссекса всего лишь по другую сторону Лондона, и построение оказывается чересчур слабым для доказательства передачи реликвии, о местонахождении которой в данный период вообще ничего не известно[23].

Пункты один и два теории Уилсона оказываются, таким образом, неподкрепленными фактами. Для историка особо важен третий пункт, отсылающий к существующим историческим документам и способный подкрепить необходимой основой последующие положения. Между октябрем 1307 года и августом 1308 тамплиерам были предьявлены обвинения в еретических и непристойных, кощунственных практиках, среди которых было поклонение идолу в форме человеческой головы[24]. Уилсон не склонен верить большинству обвинений, но, однако, признает вескость одного – что тамплиеры поклонялись во время ночных процедур магической голове, составлявшей часть их секретного культа[25]. Упоминания об этом культе он находит в статьях обвинения (12 августа 1308 года), и собирает вместе все, относящиеся тем или иным образом к нему, так, чтобы можно было выявить элементы культа: что тамплиеры почитали идолов в формах голов как своих Бога и Спасителя, что они говорили, что эта голова спасет их, что она принесла Ордену его богатства, что она заставляла цвести деревья, а землю плодоносить, и что они обматывали вокруг идола или прикасались к нему шнурками, которые носили на себе[26]. Согласно утверждению Уилсона, «созерцание идола-головы было привилегией лишь узкого круга рыцарей»[27]. Исследователь уверен, что «голова» была ничем иным, как Плащаницей, демонстрировавшейся в «бестелесной» форме, почитавшейся в Византии, вместе с определенным числом ее копий.

С

С

Уилсон использует пять судебных показаний, чтобы проиллюстрировать существование культа головы: показания Раньера де Ларшана, служащего брата из диоцеза Санс; Жана Тойлефера де Жене, служащего брата из диоцеза Лангра; Рауля де Жизи, служащего брата, который был прецептором тамплиерских Домов в Лагни-ле-Сек и Соммре; Этьена де Труа, служащего брата из диоцеза Мо; и Роберта Отерингема, францисканца. В добавление исследователь цитирует статью 3 из одиннадцати статей обвинения против тамплиеров, представленных в Les Grandes Chroniques de France, повествования на народном французском языке из аббатства Сен-Дени. Ход рассуждений, позволяющий отождествить «голову» с «подобием божьим», таков: 1) о голове известно, что она обладала «плодоносящими свойствами», поскольку статьи 56 и 57 обвинений, выдвинутых 12 августа 1308 года, утверждают, что тамплиеры молились идолу, которых, по их словам, заставлял цвести деревья, а землю плодоносить, что Уилсон отождествляет с изображением тамплиеров как охранников Грааля в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха; 2) «некоторые записи» повествуют, что голова выставлялась на обозрение сразу после праздника св. Петра и Павла (20 июня), что Уилсон находит чрезвычайно важным, потому что следующий средневековый христианский праздник был «посвящен Святому Лику (Спас Нерукотворный) и праздновался лишь двумя днями позже, 1 июля»; 3) замечание, которое Уилсон приписывает Деодату, аббату Лагни, одному из папских инквизиторов в Англии, как следует заметить, говорило о том, что священникам тамплиеров в конце заседаний капитулов нужно было только повторять псалом 67 «Смилуется над нами Господь наш», поскольку он содержал строку «и да озарится свет его лика над нами», что «в большой мере указывает на предмет поклонения тамплиеров»[28]. Свои выводы исследователь подкрепляет доказательствами, найденными им в изображении в прецептории тамплиеров в Темплекомбе, Сомерсет, и в упоминании об «идоле», вероятно найденном мамелюкским султаном Бейбарсом в башне Храма в Иерусалиме в 1277 году.

Все четыре тамплиера, чьи показания цитируются, не принадлежали к рыцарскому сословию и не входили в число руководителей ордена. Только Рауль де Жизи занимал хоть сколько-нибудь важный пост, поскольку был прецептором двух Домов и выполнял функции королевского сборщика налогов. Этьен де Труа утверждал даже, что он вообще более не являлся тамплиером; его показания наводят на мысль, что он были отступником, питавшим немалую злобу на Гуго де Пейро, визитатора и талантливого руководителя на западе. Все эти люди кажутся неподходящими свидетелями, чтобы использовать их заявления для доказательства существования головы, наблюдать которую мог только круг избранных. Если они видели голову или знали о ней, то эти сведения должны были бы быть широко известными в ордене, а значит, представляется маловероятным, чтобы секретность удавалось сохранять на протяжении более столетия во всех владениях ордена, путем запугивания или каким-либо другим способом.

Обстоятельства, в которых показания были сделаны, также заставляют усомниться в их правдивости. Ранье де Ларшан был всего лишь вторым по счету тамплиером, представшим перед инквизитором, Гильомом де Пари, во время слушаний, последовавших за арестом. Первым был священник, Жан де Фоллиак, допрошенный 19 октября. Такой выбор первого свидетеля кажется неслучайным, потому что советники Филиппа Красивого имели все основания предполагать, что он выступит с обвинительной речью,     поскольку ранее он уже заявлял, что пытался покинуть орден, который «огорчал его», и до арестов обращался в совет парижского prévót и к парижскому епископу. Филиппу Красивому было необходимо добиться срочных признаний, чтобы оправдать аресты; он не мог позволить себе рисковать с первыми свидетелями. Поэтому кажется весьма вероятным, что были выбраны такие люди, в ком можно было быть уверенным, что они выступят с обвинением против ордена, будучи озлобленными на него, подкупленными или запуганными. Поэтому порядковый номер Ранье де Ларшана во время слушаний в октябре/ноябре 1307 года отправляет его в эту же подозрительную категорию. Его поведение чуть позднее во время процесса без сомнения свидетельствует, что он поддавался давлению, поскольку хотя сперва он присоединился к защитникам ордена на пике их мощи в феврале и марте 1310 года, Ларшан быстро вернулся к своим показаниям после сожжения ряда тамплиеров из Санса как еретиков 12 мая[29]. Рауль де Жизи даже и не собирался принимать сторону тамплиеров, но между 9 ноября 1307 года и 11 января 1311 выступил с серией пылких показаний, где заявлял, что ни в коей мере не собирается отрекаться от своих прежних признаний, сделанных перед парижским епископом[30]. Показания де Жизи были очень откровенными, и он явно пытался заискивать перед своими обвинителями. Случай с Этьеном не Труа напоминает случай Жана де Фоллиака. Он заявил, что еще до ареста рассказывал обо всем королю и его духовнику, а также епископам Байе и Кутанса[31]. Более того, вместе с Жаном де Фоллиаком он входил в группу из семидесяти двух тамплиеров, отобранных Филиппом Красивым для того, чтобы предстать перед Папой во время встречи последнего с королем в Пуатье между маем и июлем 1308 года. Папа отложил слушания по делу о тамплиерах чуть ранее в том же году, и встреча в Пуатье была кульминацией давления, оказанного короной с целью их возобновить. Семьдесят два тамплиера были отобраны из многих сотен, находящихся в королевских темницах, чтобы появиться на встрече между 29 июня и 2 июля. Все это были люди, которые, как король надеялся, сделают наиболее откровенные признания и тем самым дадут Клементу V якобы уважительный повод возобновить обвинительный процесс. Жан Тойлефер де Жене предстал перед папской комиссией только 14 апреля 1310 года. Его можно отнести к группе тамплиеров, выставленных перед судом французскими властями вместе с рядом враждебно настроенных внешних обвинителей с целью противостоять результатам успешной защиты ордена, которая была как раз на пике своего успеха в апреле того года[32].

Пятый свидетель – это Роберт Отерингем, францисканский монах, который утверждал, что знал кое-что о деятельности тамплиеров в Йоркшире. Его наблюдения не представляют собой особой значимости как доказательства существования идола, Плащаницы или ее копий. Он был всего лишь одним из шестидесяти внешних свидетелей, собранных во время процесса над тамплиерами английских прецепторий, чтобы противостоять их упорному нежеланию признавать свою вину. Всего Роберт поведал три главные истории против тамплиеров. В Рибстоне он слышал, как один тамплиерский капеллан громко укорял некоторых братьев, говоря: «дьявол сожжет тебя» или схожие слова и, услышав какую-то возню, он увидел, «насколько он мог припомнить», тамплиера, повернувшегося лицом на запад, а задом – к алтарю. Во-вторых, около двадцати лет назад, в Уэтерби он слышал, как в один вечер Великий Прецептор ордена намеревался показать братьям различные реликвии, которые он привез с востока. Потом Роберт услышал шум, доносящийся из часовни, и, подсматривая сквозь замочную скважину, увидел яркий свет, исходивший будто от костра или свечей. Когда же на следующее утро он спросил одного из братьев, чей праздник они накануне справляли, то тот побледнел, «будто в оцепенении», и, «опасаясь, что он видел что-либо из их действ», попросил  Роберта не задавать вопросов и, «если тебе дорог я и твоя жизнь», никому не говорить об увиденном. Наконец, монах также видел, снова в Рибстоне, крест, брошенных на алтарь, и сказал кому-то из братьев, что неверно оставлять его так лежать и нужно хотя бы поставить его на алтарь. Брат ответил: «Оставь в покое крест и уходи»[33]. Подобные рассказы очень типичны для сторонних свидетелей, которым было нечего добавить по сути вопроса. Нужно очень сильно постараться, чтобы увидеть во второй из приведенных историй доказательство тому, что тамплиеры опасались, как бы посторонние не узнали о нахождении у них Плащаницы.

 В равной степени не заслуживают доверия одиннадцать статей, приведенных в Les Grandes Chroniques, поскольку тесные связи между Сен-Дени и французскими королями заставляют предположить, что содержание статей происходит из источников, близких к властям, а не членам ордена тамплиеров. Таким образом, содержащиеся в них данные следует рассматривать в свете вопроса о пропаганде Капетингов, а не как доказательство существования Плащаницы[34].

Подводя итог: все четверо допрашиваемых тамплиеров по ходу судебного процесса имели веские основания придумывать свои показания, в то время как францисканский монах вообще не упоминает напрямую об идоле. Отрывок из Les Grandes Chroniques не имеет конкретной связи с тамплиерами. Все эти источники представляют собой весьма шаткую платформу, на которой основана теория о существовании в ордене мистического культа, построенного вокруг Плащаницы и удерживаемого в секрете более чем на протяжении столетия.

Идентификация таинственного идола с Плащаницей кажется не более убедительной. Обвинения в поклонении идолу, который заставлял цвести деревья, а землю плодоносить, находятся в статьях, составленных против ордена. Они очень сильно напоминают представления о еретиках, существовавшие в ту эпоху и чуть ранее и столь типичные для мировоззрения инквизиторов. В таком случае получается, что тамплиерам были преданы некоторые черты катаров, которые постулировали дьявольское происхождение всего материального мира. Например, францисканский монах Джеймс Капелли около 1240 года так объяснял это катарское убеждение: «Они верят, что дьявол создал стихии и наделил землю способностью рождать и приносить плоды»[35]. Таким образом, подобное обвинение сообщает историку, пожалуй, больше о ментальности инквизиторов и капетингской пропаганде, чем о реальных верованиях тамплиеров.

Мало результатов дает и исследование вопроса о времени, когда демонстрировали голову. Лишь три свидетельства указывают либо конкретно на день праздника Святого Лика, либо на ближайшие даты: Ранье де Ларшан видел ее на собрании капитула в Париже во вторник, через день после праздника апостолов Петра и Павла; Этьен де Труа видел ее в конце трехдневного собрания капитула в Париже, которое началось в день св. Петра и Павла; наконец Рауль де Жизи также видел ее в Париже на неделе, следующей за праздником этих двух апостолов. Все это не сообщает нам ничего, кроме того, что тамплиеры во Франции обычно проводили свои главные собрания в Париже в середине года, и явно не может служить самостоятельным доказательством существования у тамплиеров Плащаницы. Большинство других допрашиваемых не приводят точных дат, хотя Гильом де Гиако считал, что видел голову в промежуток между Пятидесятницей и Рождением Иоанна Крестителя (24 июня) в Лимасоле, а еще четверо тамплиеров, наблюдавших голову при вступлении в орден, сообщили даты инициации: в день Обрезания (1 января)[36], в день Всех Святых (1 ноября), в следующую среду после Пасхи и на Рождество. Никто из других тамплиеров, утверждавших, что видели голову, не указал конкретную дату или время года, когда это произошло.

Замечание, что во время капитулярных собраний тамплиеров священник «стоит, как зверь, и не вмешивается ни во что, только в конце собрания читает псалом «Смилуется над нами Господь наш»», принадлежит на самом деле не аббату Лагни, а взято из показаний служащего брата по имени Томас де Торолдеби во время допроса 29 июня 1311 года[37]. Он утверждал, что на собраниях магистр мог освобождать братьев от «великих грехов», и потому у священника не было никакой другой функции, кроме как завершать все действо псалмом. Данное замечание является отсылкой к обвинению ордена в том, что в нем миряне узурпировали функцию духовенства отпускать грехи. Особенно распространено это обвинение было в Англии, по той причине, что там инквизиторы столкнулись с определенными сложностями в поиске более серьезных нарушений. В этом контексте становится маловероятным, что исполнение 67 псалма на собраниях капитул имело какое-то самостоятельное значение, сближающее его с культом тамплиеров.

Если, как говорит мистер Уилсон, большинство обвинений было сфабриковано, почему нужно делать исключения для описаний идолов или голов? Мистер Уилсон ответил бы: потому что во владении у тамплиеров действительно находилась Плащаница, что и определяло различие между поклонением «голове» и другими обвинениями. Однако само доказательство существования Плащаницы основано на описании идолов допрашиваемыми свидетелями, такими, как перечисленные выше люди, и на статьях обвинения, так что мы оказываемся перед замкнутым кругом гипотез.

Таким образом, следует изучить оставленные описания идолов более внимательно. Согласно Уилсону, «хотя до нас дошло большое количество весьма разных упоминаний о «голове»», общая картина такова, что это была «голова мужчины примерно в натуральный размер, с грозным лицом и бородой»[38]. Следует также помнить, что предположительно культ Плащаницы был в целом доступен лишь узкой элите ордена. Однако, нужно признать, что даже на основании описаний, отобранный Уилсоном, картина далека от непротиворечивой. Ранье де Ларшан сообщает, что это была голова с бородой, «которой они восхищались, целовали и называли своим спасителем». Рауль де Жизи был поражен ее ужасным видом, «ему казалось, что это точно обличие какого-то демона, называемого по-французски un maufé, и каждый раз, когда он видел ее, его охватывал такой огромный страх, что он не мог взирать на голову без ужаса и трепета». Они поклонялись ей с тех пор, как клятвенно отреклись от Иисуса Христа. В другой раз ему показалось, что он видел, как голову вносили в зал в большой сумке, но он не мог вспомнить, была ли голова натурального размера, сделана ли из метала, дерева, или принадлежала умершему человеку. Этьен де Труа утверждал, что внесение головы на собрание было обставлено целым обрядом, когда первыми входили двое братьев, а за ними шел священник, несший голову, который должен был поставить ее на покрытый шелковой тканью алтарь. У головы была борода, а сама она казалась состоящей из плоти, хотя от затылка до плечей и была инкрустирована драгоценными камнями. Этьен думал, что это была голова Гуго де Пейна, первого Великого Магистра ордена. Жан Тойлефер считал, что это было рукотворное изделие в виде человеческой головы, покрашенное в красный цвет, но он не знал, в чью честь оно было сделано. В Les Grandes Chroniques идол покрыт кожей старого человека, забальзамированной и покрытой специальной пастой, у него есть борода и пустые глазницы, в которых светятся карбункулы «будто небесный свет». Хотя у этих описаний есть общие моменты, они не совпадают полностью. В чем же они точно сходятся, так это в том, что описывают не кусок ткани с нарисованной на нем головой, а трехмерный объект, выглядевший как настоящая голова.

Описания, предложенные другими тамплиерами, предлагают еще больше вариаций. На парижских слушаниях в октябре и ноябре 1307 года кроме уже упомянутой версии рассказывали о «голове, которой они покланялись», сделанной из дерева, серебра и листов золота, с бородой, или имитацией бороды; о рисунке на брусе дерева; о том, что у нее были четыре ножки, две спереди и две сзади[39]. Слушания в Каркассоне в ноябре 1307 года сообщают об «идоле из меди в форме человека», одетом в некое подобие далматика; о двух фигурах, называемых Бафомет, одна из которых была с бородой и позолочена; о черно-белой фигуре; и о деревянном идоле[40]. В Пуатье в июне и июле 1308 года в показаниях фигурировали нечто «омерзительное и черное, в форме человеческой головы»; «белая голова с бородой»; и даже идол с тремя лицами[41]. Перед папской комиссией между ноябрем 1309 и июнем 1311 года рассказывалось о «некоторой раскрашенной доске, висевшей в часовне», на которой был нарисован «образ человека»; о голове, напоминающей тамплиера в головном уборе и с длинной седой бородой; о предмете из меди; и о «небольшой картине из золота или поддельного золота, на которой, как казалось, была изображена женщина»[42]. Все эти описания показывают, что некоторые из тамплиеров из страха или желания угодить допрашивающему, который, как они считали, хотел услышать от них подобный рассказ, выдумывали истории про голову, частично основанные на внешнем виде различных предметов, которые им приходилось часто видеть, будь то рака для мощей или икона на дереве. Гильом д’Арэблэ, прецептор Сузи, представший перед папской комиссией 5 февраля 1311 года идентифицировал посеребряную голову, увиденную им на алтаре во время одного из заседаний капитула, как принадлежащую одной из одиннадцати тысяч кёльнских девственниц и изменил свое первоначальное мнение на рассказ о двуликом бородатом изображении только под давлением, но и тогда замечая, что оно выставлялось перед людьми в христианские праздники вместе с другими реликвиями[43]. Бартоломью Бошир, допрошенный 19 апреля 1311 года, выдает источник своего описания, когда рассказывает, как «идол» стоял вместе с другими шкатулками для мощей на алтаре[44]. Пьер Морин рассказал папской комиссии 19 мая 1311 года, что, находясь в Шато Пелерин в Святой Земле, он слышал о некой голове, хранящейся в сокровищнице тамплиеров, добавляя, однако, что его информатор, брат Пьер де Вин, говорил, что голова принадлежала то ли св. Петру, то ли св. Власию[45].

Таким образом, исследовав четыре слушания по делу о тамплиерах, мы увидим, что всего двадцать восемь различных тамплиеров утверждали, что видели идолов[46]. Лишь один, Гуго де Пейро, был визитатором тамплиеров Запада, вторым человеком после Моле, но никто из остальных не может претендовать на вхождение в круг избранных. Трое допрашиваемых могут быть идентифицированы как рыцари и шестнадцать – как служащие братья. Хотя семеро из двадцати восьми были прецепторами, один – казначеем в Париже, и еще один – королевским слугой, раздающим милостыню, все эти должности не обозначали автоматически высокий статус, поскольку такие обязанности возлагались на служащих братьев не реже, чем на рыцарей. В девяти случаях голова демонстрировалась новопосвященным членам ордена при их инициации. Если под идолом действительно подразумевалась Плащаница или ее копия, то тамплиеры, знавшие о ней или имевшие к ней доступ, составляли довольно рыхлую, случайную группу, а не были узко привилегированной элитой.

С

Изображение из прецептории Темплкомб

с

Уилсон предлагает еще два доказательства, призванных разрушить замкнутый круг его гипотез. Первое заключается в том, что в 1951 году рисунок головы бородатого мужчины был обнаружен в здании в Темплкомбе, Сомерсет, которое, по мнению Уилсона, принадлежало тамплиерам. Далее исследователь предполагает, что это была копия головы Христа, сохранившейся на Плащанице, что имеет в свою пользу тот аргумент, что на рисунке отсутствует традиционный нимб. Развивая свою гипотезу, Уилсон высказывает мнение, что для нужд прецепторий тамплиеров с Плащаницы снимались копии, многие из которых так и не были найдены, и что кроме копии в Темплкомбе в Англии еще существовало четыре. Различия в описании головы могут, таким образом, вытекать отсюда же, в то время как шнурки, о которых в статьях обвинения сказано, что ими окружали или ими прикасались к идолам, прежде чем вручить тамплиерам как деталь одеяния, могли быть на самом деле средством контакта с оригиналом Плащаницы[47]. Однако это объяснение поднимает больше вопросов, чем дает ответов, и никак не согласовывается с теорией Уилсона, что культ держали в секрете. Как могла поддерживаться секретность, если копии изготовлялись даже для таких периферийных и малозначимых для активности тамплиеров мест, как Темплекомб? Кто делал копии? Подразумевает ли это наличие специальной касты ремесленников ордена, поклявшихся сохранять молчание? Почему некоторые копии делались трехмерными, тогда как другие просто в виде рисунков, если оригинал старались воспроизводить со всей тщательностью? Даже если согласиться с тем, что голова из Темплкомба имеет внешние сходства с Плащаницей, которая в свою очередь, как заявляет мистер Уилсон, повлияла на принципы изображения Христа в Византии и средневековой западной Европе[48], говорит ли это о чем-либо другом, кроме как, что художник Темплкомба тоже видел традиционные средневековые изображения Христа? Действительно, до тех пор, пока не будет доказано, что «идолом» тамплиеров была на самом деле Плащаница, нет никаких оснований утверждать, что рисунок изображает именно Христа. Известно, что средневековые художники иногда использовали традиционные атрибуты портрета Христа – внешность и позу – для изображения других персонажей, например, святых. В последнем случае они просто убирали крест внутри нимба.    

Вторым аргументом в пользу гипотезы Уилсона, независимо от показаний тамплиеров на суде, является обнаружение султаном Бейбарсом некого «идола» в бывшем замке тамплиеров в Иерусалиме в 1277 году. Уилсон считает, что и здесь мы имеем дело с копией Плащаницы[49]. В построения исследователя закралась ошибка, поскольку согласно приведенным ссылкам султан нашел данный предмет в замке Сафед в 1267 году[50]. Однако замок Сафед действительно принадлежал тамплиерам, и, следовательно, рассматриваемый предмет мог быть с ними напрямую связан. Увы, что-либо большее заключить из приведенного свидетельства нельзя, поскольку для приверженца ислама, религии, запрещающей вообще какое бы то ни было изобразительное искусство[51], почти любой предмет христианской церковной утвари являлся «идолом».

Четвертый и последний пункт построений Уилсона, касающийся молчания семейства Шарне о происхождении Плащаницы, основан на догадке. Нет никаких убедительных оснований связывать Жоффруа де Шарне, погибшего при Пуатье в 1356 году, с его тезкой, сожженным как еретик в 1314. Но даже если какая-либо связь и существовала, ее нельзя было бы использовать как доказательство того, что Жоффруа «боролся за возвращение утерянной семейной чести»[52], и, развивая догадку еще дальше, что эта утерянная семейная честь была ничем иным, как родством с осужденным лидером погибшего ордена. Связь между двумя тезками у Уилсона подкреплена предположением, что участие Жоффруа де Шарне в основании мирского рыцарского братства, известного как Орден Звезды, было на самом деле «попыткой восстановить Орден тамплиеров под другим именем». Уилсон помещает Жоффруа среди «рыцарей-основателей» ордена, что кажется правдоподобным, однако это совсем не одно и то же с приписыванием Жоффруа роли одного из учредителей ордена наравне с «его столь же религиозно одержимым королем Иоанном Добрым», как это делается в следующем предложении[53]. История Ордена Звезды была изучена профессором Ренуаром, по мнению которого, подобные мирские рыцарские ордена скорее основывались в качестве реакции на неудачи духовных орденов, чем проистекали от них[54]. В 1344 году Иоанн Добрый, в то время еще герцог Нормандии, и Эд IV, герцог Бургундии, выдвинули идею создания объединения из 200 рыцарей под патронажем Девы Марии и св. Георга. Идея была одобрена Папой Клементом VI. Из-за поражений французов на протяжении 1340-х годов план не был осуществлен до 1351 года, когда Иоанн уже был королем. Эд Бургундский умер за год до этого. Было решено, что новый орден будет состоять из 500 рыцарей, на этот раз под патронажем лишь одной Девы Марии, поскольку св. Георг был уже выбран Эдуардом III как покровитель основанного им Ордена Подвязки. На самом деле Орден Звезды так никогда и не достиг указанной численности, поскольку почти все его члены полегли при Пуатье в 1356 году, удар, от которого орден так уже и не оправился. Очень сложно найти доказательства тому, что инициатором основания ордена был Жоффруа де Шарне, или что он находился в той или иной связи с тамплиерами. Действительно, как мирское рыцарское сообщество середины XIV века, он имел гораздо более глубокие корни в артурианских романах, популярных в то время, чем в духовных орденах эпохи тамплиеров. Более того, соперничество сперва с детищем Эдуарда III Орденом Круглого Стола, а потом и с весьма успешным Орденом Подвязки было, пожалуй, гораздо более сильным стимулом, чем ностальгическая тоска по обновленному Ордену Храма. Орден Звезды действительно нес религиозный оттенок, поскольку Клемент VI приветствовал его создание и инициировал основание в его ядре коллегиальной церкви, обслуживаюшейся канониками и священниками. Тем не менее, политические и династические цели тоже преследовались его основателями, особенно в манифесте 1351 года, поскольку Иоанн II стремился сплотить элитное рыцарство вокруг собственной персоны, одновременно усиливая свою позицию как легитимного короля в борьбе с конкурентами, особенно Эдуардом III, и создавая маленькую, но лояльную армию. Создание Ордена Звезды стоит скорее рассматривать в связи с тогдашними рыцарскими ценностями и политическими реалиями, чем связывать с исчезнувшими тамплиерами.

Построения мистера Уилсона содержат и еще одно допущение: что падение тамплиеров все еще оставалось во второй половине XIV века актуальным вопросом. Но разве могла гибель ордена, большая часть членов которого была уже мертва, продолжать волновать умы людей после разрушительных последствий Черной смерти и французских неудач в Столетней войне? Папский интерес к истории с орденом иссяк, как кажется, к концу 1320-х годов, и невозможно вообразить, чтобы к тому времени, когда Плащаница была выставлена на обозрение в 1389 году, судьба тамплиеров сколько бы волновала авиньонского папу Клемента VII. Уилсон утверждает, что он был в курсе настоящего происхождения Плащаницы, но не хотел раскрывать эти данные[55], поскольку опасался, что если вопрос о вине тамплиеров снова будет затронут, «то шаткие основы авиньонского папского престола» окажутся под угрозой[56]. Это убеждение покоится на непонимании проблем, связанных с церковным расколом. Скандал, им вызванный, затянулся по той причине, что для него не существовало простого политического или юридического решения. Светские монархии западнохристианских государств объединились перед лицом двух Пап, в то время как церковный канонический закон препятствовал принятию и осуществлению идей, высказанных в тот период церковным собором[57]. Поэтому совсем не факт, что участие в подавлении ордена тамплиеров одного из предыдущих авиньонских пап делал позиции Клемента VII уязвимыми[58].

Однако даже если допустить, что судьба тамплиеров обладала скрытой силой будоражить умы современников еще в 1389 году, ряд вопросов окажется без ответа. Если оба Жоффруа де Шарне, отец и сын, действительно приходились родственниками сожженному в 1314 году прецептору Нормандии, а воспоминания о судьбе ордена были все еще сильны в памяти современников, то избежать прямой ассоциации было бы крайне сложно. Сам факт родственной связи должен был бы быть хорошо известен и непременно бы как-то повлиял на социальный статус семейства Шарне. Возможно поэтому более разумной причиной скрывать происхождение и аутентичность Плащаницы было опасение, что французский король потребует ее себе, указывая на отсутствие у семьи юридических и моральных прав обладать столь ценной реликвией. Точно также и Папа, который, как считает Уилсон, верил в подлинность Плащаницы, мог предъявить на нее права, поскольку тамплиеры были орденом, напрямую подотчетным Святейшему Престолу. Если же предположить, что Папа не знал о связи между Плащаницей и тамплиерами, то что же ему тогда ответили на вопрос об истории вновь обретенной реликвии, чем смогли предположительно убедить его в ее подлинности, особенно при наличии весьма уместной и убедительной критики, высказанной Пьером д’Арси, тогдашним епископом Труа, который был убежден в том, что имеет дело с фальшивкой[59]? Наконец, как могли все те, кто, как мы предполагаем, знали о существовании у тамплиеров на протяжении XIII века Плащаницы, одновременно хранить молчание, если в их число входили и тамплиеры, пережившие процесс, и члены семейства Шарне, и Папа Клемент VII со своими сторонниками, а также потомки и родственники всех перечисленных, кому успели поведать тайну?

Данное исследование посвящено не спору о подлинности Плащаницы, но всего лишь тому звену в ее истории, которое пытается реконструировать в своей книге мистер Уилсон. Однако цепь построений исследователя кажется весьма хрупкой, поскольку опирается почти исключительно на показания тамплиеров во время суда, к которыми, хоть они и являются восхитительным историческим источником, нужно подходить с большой долей осторожности, чтобы избежать неверных толкований. За исключением идолов, описанных в показаниях, все другие доказательства, собранные мистером Уилсоном, лишены основательности и стройности и остаются лишь серией отдельных свидетельств, не выстраивающихся в цельную схему. Нужно констатировать, что вопрос о судьбе Плащаницы до ее обретения в 1389 году остается открытым.

с

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО ГЛЕБА КАЗАКОВА,  © WWW.TEMPLARHISTORY.RU

НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ

ПЕРЕВОД И ПУБЛИКАЦИЯ ОСУЩЕСТВЛЕНЫ НА ОСНОВАНИИ ОФИЦИАЛЬНОЙ ЛИЦЕНЗИИ ОТ ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ – The Catholic University of America Press. Washington, DC

С

С

П Р И М Е Ч А Н И Я